Введение в «Новые вопросы краеведения»
- презентация книги «Параллели по диагонали» в резиденции для художников. Mузей-заповедник «Дивногорье», 2017.

В своём выступлении я хочу немного систематизировать опыт проекта в Дивногорье 2015 года и рассказать о методах и особенностях художественного исследования. В качестве примера я хотел бы привести микрорадио «Голос Дивногорья». Далее я бы хотел провести параллели между современным художественным исследованием и феноменом раннего Советского краеведения, я попытаюсь кратко показать показать почему именно эта практика открыта интерпретации методами современного искусства. В заключении я хочу отметить особую взаимосвязь, которое краеведение проводит между субъективностью и экологией.

Для некоторых художников-участников проекта (среди которых А.Беллу, М.Бэллу, Т.Данилевская, Э.Мархофер, Э.Розэнфельдт и О.Сонъясдоттер) это уже не первый визит в Дивногорье. Такая континуальность проекта меня радует – часто художественные резиденции становятся своего рода аэропортом, в котором художники остаются только проездом и больше не вспоминают о месте которое посетили.

К счастью в нашем случае это не так. Фильм, подготовленный сегодня к показу был начат Эльке Мархофер ещё в 2015 году и наконец-то был закончен в этот её визит.i Татьяна Данилевская продолжила проект дивногорского микрорадио начатый ещё 2 года назад. Так же произошло и с темой этой резиденции, которая звучит «Новые вопросы краеведения». Уже в прошлый раз нас интересовала методология художественных исследований, с одной стороны.ii И с другой – феномен краеведения, в котором, если покопаться в его истории, можно увидеть как творчество и исследовательская работа соотносятся между собой.

Книга «Параллели по диагонали» приняла эти вопросы по эстафете от резиденции 2015 года и продолжила их рассмотрение. То есть книжка не является каталогом проекта но продолжает темы и интересы заложенные участниками и кураторами. В принципе, эта книга – самодостаточный продукт с уникальными материалами, переводами теоретических текстов и интервью.

О художественном исследовании и методе работы

Вместо презентации отдельно взятых материалов из книги я хотел бы немного рассказать о её центральной теме: проблеме художественного исследования и его методологии.

Конечно, в зависимости от медиума избранного художником будет меняться и метод работы. Тем не менее представляется невозможным составить список исследовательских приёмов используемых художниками (интервью, документальное видео, архивные практики и т.п.), поскольку список всегда оставит обиженных и недовольных. В добавок к этому, любой список нелегитимен, поскольку нет такого художественного метода, который не предполагал бы специфичного исследования, поэтому имеет смысл говорить о типических характеристиках или этике того или иного художественного исследования.

Для начала можно сравнить тенденции художественных и научных практик. Многие методы научных исследований экстрактивны – то есть происходит либо умозрительная либо физическая изоляция объекта, его могут перевезти в лабораторию с управляемыми условиями, или в музей на однотонный фон. Даже если объект не изолируется физически, то сам подход к его изучению, так или иначе предполагает разделение и изолирование отдельных факторов влияния. То есть научные методы часто стремятся к дискретности и хотят как можно более точно сказать что есть фактор В, а что есть фактор С.

Художественное исследование по своей тенденции аддитивно. Оно не столько стремиться изолировать изучаемый объект, сколько добавить свой собственный объект в исследуемое поле, поставить скульптуру, или произвести жест и обследовать реакцию на него. Пусть даже искусство и использует экстрактивные методы: интервью или фотографию. Его аддитивность проявляется в стремлении ре-интегрировать собранный материал обратно в поле своего интереса. Без этой ре-интеграции художественные практики уподобляются колонизации мест и локальных контекстов.

Нельзя сказать, что одна тенденция лучше другой. Выбор между подходами не вопрос морали, а результат различных предметов этих практик. Предмет науки с её тенденцией к дискретизации – это система ссылок между обособленными переменными. То есть наука изучает отношение между А и В и факторы x, y, z.

Искусство же обладает так называемым подходом «абстрагирование» (не то же самое что научная абстракция). Абстрагирование опускает члены отношения и заставляет отношение сиять как таковое. Возьмём к примеру такие традиционные названия живописных или музыкальных произведений как «Надежда», «Ожидание», «Озарение» и т.п. Эти полюбившиеся названия свидетельствуют об особенности искусства отражать переживание как таковое, вынося за скобки члены этого отношения. То есть предметом искусства является аффект, изменение состояния как таковое. Научный подход будет озабочен отношением ожидания между А и В, факторами влияющими на это отношение, обозначит признаки по которым можно опознать это отношение в А и В... Искусство же имеет возможность работать с реальностью самого аффекта «ожидание» как такового.
Теперь, когда мы примерно обрисовали разницу, между подходами искусства и науки, их экстрактивность и аддитивность, реляционность и аффективность, необходимо оглянуться вокруг и постараться представить себе из чего состоит окружающий нас ландшафт. В резиденции для художников в Дивногорье, мы пытались представить его таки образом, что и художнику, и исследователю, и учёному будет интересно в него погрузиться.

Здесь на помощь приходит идея бельгийского философа Изабэль Стенгерс, которая пишет об экологии практик.iii Используя её идею мы решили рассматривать окружающий нас Дивногорский ландшафт как экологию практик. Практики эти входят в отношения и противоречия, но включают в себя как деятельность людей так и животных, растений, микроорганизмов. Пчеловодство, исследование восстановления степей и раскопки палеолитических могильников, горячий стрекот насекомых, глазение на вид Дона, ядовитое ползанье в траве – всё это практики дивногорского ландшафта. И если учёные будут стараться проследить цепочки взаимосвязей между этими практиками на основе уже известных им фактов, то художники, скорее всего, постараться произвести новые аффекты или эмоции через неожиданную комбинацию этих практик. Например: «Ядовито он полз поглазеть на Дон». Если эта новая комбинация достаточно аффективна, или же метко подмечает специфику отношения, то она вызовет переживания у тех кому она адресована. (В нашем примере – у туристов.)
И если некоторые художники внедряются в этот пейзаж практик то прочие постарались его картографировать. Проект, в котором я непосредственно принимал участие вместе с Татьяной Данилевской, микрорадио «Голос Дивногорья» стал картографией систем отношений, впечатлений и переживаний.iv Это радио вещало только на территории хутора, новые выпуски выходили каждые два дня. Наполнением выпусков служили интервью взятые у местных жителей, сотрудников музея-заповедника и художников, плюс импровизационные материалы. Конечно радио не в состоянии картографировать материальный ландшафт, но зато отлично справляется с запечатлением отношений людей, установлением точек коллективных переживаний и индивидуальных недовольств. То есть радио стало попыткой выявить силовые точки вокруг которых разворачиваются линии отношений и переживаний территории.

Как мне представляется, важная проблема, связанная с исследованиями и взаимодействиями, – это этика. Под ней я понимаю установление близости и дистанций между твоей собственной работой и практиками других людей. Поскольку искусство, так или иначе связано с репрезентацией, всегда остаётся вопрос о том как личное будет транслироваться в публичное. И особенно остро этот вопрос встаёт перед реалистическим искусством: фотографией, кино, радио.

Особенностью микрорадио, является то что в отличии от масс-медиа оно иначе создаёт ощущение близкого и далёкого. Выражаясь языком психоанализа, микрорадио, в отличии от телевидения – это не инструмент наблюдения за далёким другим а скорее за самим собой; прослушивание своей собственной речи – инструмент анамнеза и самоостранения. Нарциссизм и самолюбование скорее проявляются как эффект масс-медиа, которые постоянно проводят границу между «нами» и «ими». Я слушаю самого себя, стремлюсь найти «другого» в себе, а не идентифицировать его вовне.

Другой интересный момент связанный с коммуникацией, который мы осознали из опыта работы с микрорадио – это то что в общении, нас интересует скорее сторона восприятия а не выражения. Обычно искусство отождествляется со способность к творческому высказыванию, но мне кажется гораздо более справедливым говорить о творческом восприятии.

Когда прямые линии действия сворачиваются в кольца восприятия, понимание творчества оказывается гораздо более демократичным. Возьмём например растения – все их изгибы, цвета, и формы – не становятся ли они картинами – но написанными без кистей, красок и холста, а являющимися результатом восприятия химических элементов, карбона, фосфатов, воды? Растения воспринимают элементы среды и поэтому становятся картинами!

Те же процессы характерны и для человека: восприимчивость к миру позволяет синтезировать образы (пусть даже и в воображении), которые могут изменить характер человека. Иными словами, процессы восприятия – это самовоздействие.

Краеведение и субъективность

Теперь, когда я упомянул про восприятие и самовоздействие, выпал прекрасный момент перейти к краеведению.

Краеведение, которое нам интересно просуществовало примерно до 30х годов, и окончилось так называемым делом краеведов, которое открыло целый этап сталинских репрессий. Характеристики этого краеведения: федерализм, плюрализм предметов исследования, очень широкая специализация в рамках которой исследовательская деятельность часто перетекала в общественную. Важнейшей особенностью краеведения являлось то что это было массовое движение, поднявшееся на волне Октябрьской революции.v

Движение это было не столько непосредственно политическое, сколько общественно познавательное, и строилось оно вокруг сети провинциальных музеев, которых насчитывалось более 2000, и журнала. В этих журналах публиковались всевозможные методики и примеры наблюдения и исследования природы, истории и общества своего края. Краеведческое движение создало своеобразную систему настройки общественного внимания, развивало «думающий взгляд» на свою собственную действительность и местность.

Местность, во всей её многосторонности являлась предметом исследования краеведения. Этот предмет – типический, поскольку он не заточен под определённую исследовательскую практику, а может быть адресован всеми дисциплинами сразу. Основной чертой местности является её «особость» в чистом виде. Именно благодаря этой черте своего предмета изучения, краеведения обладало сильным эстетическим уклоном, пыталось выразить уникальность местностей и территорий. Вероятно по той же причине оно открыто интерпретации со стороны современных художественных практик.

Таким образом, особенность краеведческого движения состояло не столько в научности их методов, сколько в со-существовании как научности так и субъективности в исследовании.

Тему субъективности в краеведении помогает раскрыть сравнение между ранним краеведением и его послевоенным продолжением. Сталинская культурная и национальная политика, принудительная депортация и форсирорванная индустриализация сельского хозяйства привели к исчезновению местных практик и связанных с ними различий материальной культуры.

Соответственно траектория субъектификации в краеведении, которое хотя формально и осталось изучением регионов, изменила своё направление. Центробежное краеведение 20х годов превратилось всего лишь в младшего брата общероссийской исторической науки. Практика краеведения потеряла автономию и превратилась в изучение протекания в данной местности выявленных историками общероссийских процессов. Т.е. направление субъектификации стало центростремительным. Сегодняшнее школьное краеведение часто становится для учеников набором фактов связующих их город или местность с великими личностями, такими как Пётр I, Екатерина Великая или с Великой Отечественной войной. Раннее же краеведение уделяло внимание скорее малому, чем великому. Вероятно благодаря этому вектору внимания на малое, краеведение 20х годов было лишено националистических интонаций.

С одной стороны понятие местности предполагало её уникальность, но с другой, сама эта уникальность должна быть выкристаллизована через изучение местной природы, истории, экологии. То есть в краеведческом методе, познавательная практика ведёт к осознанию взаимопроизводства общественной и природной субъективности.

Экология

Это подводит нас к экологической проблематике, то есть к вопросам отношения между элементами природы, включая человека. Экологическую проблематику можно так же обозначить как своеобразный «перспективизм»: если человеческие отношения понимаются экологией как часть действия природных сил, то и природные отношения могут пониматься как своеобразный природный социум.

Как я уже пытался показать с точки зрения краеведения, с его многосторонней концепцией места, проблема экологии не может быть понята узко, только как загрязнение окружающей среды. Если экология есть по сути изучение отношений, то экологический кризис – это кризис отношений. В качестве примера можем взять интенсивную индустриализацию сельского хозяйства, которая привела в исторической перспективе к сокращению экологических связей на уровне ландшафта, к сокращению качественного разнообразия практик как людей так и животных и растений. В той же перспективе можно рассматривать многие примеры загрязнение окружающей среды: происходит перенасыщение системы определённым элементом, ведущее к стагнации. Масс-медиа, так же являются примером экологического кризиса: сложность политических проблем оказывается редуцированной до конфликтующих точек зрения отдельных персонажей, а конфликтные отношения объясняются бинарными схемами противостояния из программ новостей.

Таким образом, экологические кризисы представляются в своей типической форме как «редукция и деградация сети отношений между субъективностью (особостью) и её внешней средой, будь то социальная, животная, вегетативная или Космическая среда.»vi В результате, отношения к инаковости инфантилизируются или приобретают враждебный характер.

Проблема сингуляризации, обособления, в наше (пост-)глобальное время, часто приводит к откату к националистической субъективности, особенностью которой является позиционирование внутреннего как изначальной субстанции, а граница проводиться лишь для демаркации сущностных различий. Что интересно в случае краеведения, субъективность местности, т.е. «внутреннее» образуется на пересечении различных компонентов (природных, исторических, культурных, географических), каждый из которых относительно автономен по отношению к другому или даже находиться в конфликтных отношениях.

Такие примеры как Чернобыль, Фукушима, раковые заболевания, СПИД хорошо отражают пределы технических возможностей человека, что косвенно свидетельствует о несостоятельности попыток глобальных технократических решений экологических проблем. Раз за разом, мы наблюдали провал попыток установить глобальный экологический консенсус: Киото, Копенгаген, Париж... А президенты России и США вообще отрицают реальность глобального изменения климата... Как представляется, «глобальное» скорее маскирует экологическую реальность за призывами к капиталистическому консенсусу. Несмотря на то что экология является глобальной системой отношений, глобальность проявляется только в локальных эффектах. То есть экологическая реальность всегда территориализованна. Исходя из этой предпосылки, наследие краеведения, как аналога западной экологической этнографии, кажется особенно интересным.

В заключении я бы хотел немного рассказать о развитии темы краеведения в Дивногорском проекте 2017 года. Предыдущий проект, на мой взгляд, делал акцент на механизме сингуляризации ландшафта, пытался описать особые формы сосуществования природного и человеческого социума. Проект этого года понимает уникальность территории не только с точки зрения эстетического само-поиесиса, но и сточки зрения сим-поиесиса – значимости внешних и привнесённых элементов. С точки зрения сим-пойесиса каждый кому-то спутник. Само это слово говорит о том, что самое близкое и знакомое: картошка, блюда нашей кухни, хорошо узнаваемые образы являются таковыми не по причине их родства нам. Путь вещей и явлений несоизмеримо дольше пути отдельного человека или даже конкретного общества; поэтому мы спутники вещей, а не хозяева. В проектах участников, границы между Гермнией и Россией, ФРГ прошлого и Германией настоящего, Румынией, Украиной и хутором Дивногорье понимаются как порог, переступая через который происходит обновления качеств путников, а вместе с тем обновляются качества мест.

Михаил Лылов,
Художник, куратор проекта.

i «Параллели по диагонали», ред. Лылов М.В. Дивногорье: 2017. Ст. 195.
ii Ibid. Ст. 11.
iii Ibid. Ст. 16.
iv Ibid. Ст. 51.
v Ibid. Ст. 32.
vi Гваттари Ф. «Три Экологии».

Введение в «Новые вопросы краеведения»
- презентация книги «Параллели по диагонали» в резиденции для художников. Mузей-заповедник «Дивногорье», 2017.

В своём выступлении я хочу немного систематизировать опыт проекта в Дивногорье 2015 года и рассказать о методах и особенностях художественного исследования. В качестве примера я хотел бы привести микрорадио «Голос Дивногорья». Далее я бы хотел провести параллели между современным художественным исследованием и феноменом раннего Советского краеведения, я попытаюсь кратко показать показать почему именно эта практика открыта интерпретации методами современного искусства. В заключении я хочу отметить особую взаимосвязь, которое краеведение проводит между субъективностью и экологией.

Для некоторых художников-участников проекта (среди которых А.Беллу, М.Бэллу, Т.Данилевская, Э.Мархофер, Э.Розэнфельдт и О.Сонъясдоттер) это уже не первый визит в Дивногорье. Такая континуальность проекта меня радует – часто художественные резиденции становятся своего рода аэропортом, в котором художники остаются только проездом и больше не вспоминают о месте которое посетили.

К счастью в нашем случае это не так. Фильм, подготовленный сегодня к показу был начат Эльке Мархофер ещё в 2015 году и наконец-то был закончен в этот её визит.i Татьяна Данилевская продолжила проект дивногорского микрорадио начатый ещё 2 года назад. Так же произошло и с темой этой резиденции, которая звучит «Новые вопросы краеведения». Уже в прошлый раз нас интересовала методология художественных исследований, с одной стороны.ii И с другой – феномен краеведения, в котором, если покопаться в его истории, можно увидеть как творчество и исследовательская работа соотносятся между собой.

Книга «Параллели по диагонали» приняла эти вопросы по эстафете от резиденции 2015 года и продолжила их рассмотрение. То есть книжка не является каталогом проекта но продолжает темы и интересы заложенные участниками и кураторами. В принципе, эта книга – самодостаточный продукт с уникальными материалами, переводами теоретических текстов и интервью.

О художественном исследовании и методе работы

Вместо презентации отдельно взятых материалов из книги я хотел бы немного рассказать о её центральной теме: проблеме художественного исследования и его методологии.

Конечно, в зависимости от медиума избранного художником будет меняться и метод работы. Тем не менее представляется невозможным составить список исследовательских приёмов используемых художниками (интервью, документальное видео, архивные практики и т.п.), поскольку список всегда оставит обиженных и недовольных. В добавок к этому, любой список нелегитимен, поскольку нет такого художественного метода, который не предполагал бы специфичного исследования, поэтому имеет смысл говорить о типических характеристиках или этике того или иного художественного исследования.

Для начала можно сравнить тенденции художественных и научных практик. Многие методы научных исследований экстрактивны – то есть происходит либо умозрительная либо физическая изоляция объекта, его могут перевезти в лабораторию с управляемыми условиями, или в музей на однотонный фон. Даже если объект не изолируется физически, то сам подход к его изучению, так или иначе предполагает разделение и изолирование отдельных факторов влияния. То есть научные методы часто стремятся к дискретности и хотят как можно более точно сказать что есть фактор В, а что есть фактор С.

Художественное исследование по своей тенденции аддитивно. Оно не столько стремиться изолировать изучаемый объект, сколько добавить свой собственный объект в исследуемое поле, поставить скульптуру, или произвести жест и обследовать реакцию на него. Пусть даже искусство и использует экстрактивные методы: интервью или фотографию. Его аддитивность проявляется в стремлении ре-интегрировать собранный материал обратно в поле своего интереса. Без этой ре-интеграции художественные практики уподобляются колонизации мест и локальных контекстов.

Нельзя сказать, что одна тенденция лучше другой. Выбор между подходами не вопрос морали, а результат различных предметов этих практик. Предмет науки с её тенденцией к дискретизации – это система ссылок между обособленными переменными. То есть наука изучает отношение между А и В и факторы x, y, z.

Искусство же обладает так называемым подходом «абстрагирование» (не то же самое что научная абстракция). Абстрагирование опускает члены отношения и заставляет отношение сиять как таковое. Возьмём к примеру такие традиционные названия живописных или музыкальных произведений как «Надежда», «Ожидание», «Озарение» и т.п. Эти полюбившиеся названия свидетельствуют об особенности искусства отражать переживание как таковое, вынося за скобки члены этого отношения. То есть предметом искусства является аффект, изменение состояния как таковое. Научный подход будет озабочен отношением ожидания между А и В, факторами влияющими на это отношение, обозначит признаки по которым можно опознать это отношение в А и В... Искусство же имеет возможность работать с реальностью самого аффекта «ожидание» как такового.
Теперь, когда мы примерно обрисовали разницу, между подходами искусства и науки, их экстрактивность и аддитивность, реляционность и аффективность, необходимо оглянуться вокруг и постараться представить себе из чего состоит окружающий нас ландшафт. В резиденции для художников в Дивногорье, мы пытались представить его таки образом, что и художнику, и исследователю, и учёному будет интересно в него погрузиться.

Здесь на помощь приходит идея бельгийского философа Изабэль Стенгерс, которая пишет об экологии практик.iii Используя её идею мы решили рассматривать окружающий нас Дивногорский ландшафт как экологию практик. Практики эти входят в отношения и противоречия, но включают в себя как деятельность людей так и животных, растений, микроорганизмов. Пчеловодство, исследование восстановления степей и раскопки палеолитических могильников, горячий стрекот насекомых, глазение на вид Дона, ядовитое ползанье в траве – всё это практики дивногорского ландшафта. И если учёные будут стараться проследить цепочки взаимосвязей между этими практиками на основе уже известных им фактов, то художники, скорее всего, постараться произвести новые аффекты или эмоции через неожиданную комбинацию этих практик. Например: «Ядовито он полз поглазеть на Дон». Если эта новая комбинация достаточно аффективна, или же метко подмечает специфику отношения, то она вызовет переживания у тех кому она адресована. (В нашем примере – у туристов.)
И если некоторые художники внедряются в этот пейзаж практик то прочие постарались его картографировать. Проект, в котором я непосредственно принимал участие вместе с Татьяной Данилевской, микрорадио «Голос Дивногорья» стал картографией систем отношений, впечатлений и переживаний.iv Это радио вещало только на территории хутора, новые выпуски выходили каждые два дня. Наполнением выпусков служили интервью взятые у местных жителей, сотрудников музея-заповедника и художников, плюс импровизационные материалы. Конечно радио не в состоянии картографировать материальный ландшафт, но зато отлично справляется с запечатлением отношений людей, установлением точек коллективных переживаний и индивидуальных недовольств. То есть радио стало попыткой выявить силовые точки вокруг которых разворачиваются линии отношений и переживаний территории.

Как мне представляется, важная проблема, связанная с исследованиями и взаимодействиями, – это этика. Под ней я понимаю установление близости и дистанций между твоей собственной работой и практиками других людей. Поскольку искусство, так или иначе связано с репрезентацией, всегда остаётся вопрос о том как личное будет транслироваться в публичное. И особенно остро этот вопрос встаёт перед реалистическим искусством: фотографией, кино, радио.

Особенностью микрорадио, является то что в отличии от масс-медиа оно иначе создаёт ощущение близкого и далёкого. Выражаясь языком психоанализа, микрорадио, в отличии от телевидения – это не инструмент наблюдения за далёким другим а скорее за самим собой; прослушивание своей собственной речи – инструмент анамнеза и самоостранения. Нарциссизм и самолюбование скорее проявляются как эффект масс-медиа, которые постоянно проводят границу между «нами» и «ими». Я слушаю самого себя, стремлюсь найти «другого» в себе, а не идентифицировать его вовне.

Другой интересный момент связанный с коммуникацией, который мы осознали из опыта работы с микрорадио – это то что в общении, нас интересует скорее сторона восприятия а не выражения. Обычно искусство отождествляется со способность к творческому высказыванию, но мне кажется гораздо более справедливым говорить о творческом восприятии.

Когда прямые линии действия сворачиваются в кольца восприятия, понимание творчества оказывается гораздо более демократичным. Возьмём например растения – все их изгибы, цвета, и формы – не становятся ли они картинами – но написанными без кистей, красок и холста, а являющимися результатом восприятия химических элементов, карбона, фосфатов, воды? Растения воспринимают элементы среды и поэтому становятся картинами!

Те же процессы характерны и для человека: восприимчивость к миру позволяет синтезировать образы (пусть даже и в воображении), которые могут изменить характер человека. Иными словами, процессы восприятия – это самовоздействие.

Краеведение и субъективность

Теперь, когда я упомянул про восприятие и самовоздействие, выпал прекрасный момент перейти к краеведению.

Краеведение, которое нам интересно просуществовало примерно до 30х годов, и окончилось так называемым делом краеведов, которое открыло целый этап сталинских репрессий. Характеристики этого краеведения: федерализм, плюрализм предметов исследования, очень широкая специализация в рамках которой исследовательская деятельность часто перетекала в общественную. Важнейшей особенностью краеведения являлось то что это было массовое движение, поднявшееся на волне Октябрьской революции.v

Движение это было не столько непосредственно политическое, сколько общественно познавательное, и строилось оно вокруг сети провинциальных музеев, которых насчитывалось более 2000, и журнала. В этих журналах публиковались всевозможные методики и примеры наблюдения и исследования природы, истории и общества своего края. Краеведческое движение создало своеобразную систему настройки общественного внимания, развивало «думающий взгляд» на свою собственную действительность и местность.

Местность, во всей её многосторонности являлась предметом исследования краеведения. Этот предмет – типический, поскольку он не заточен под определённую исследовательскую практику, а может быть адресован всеми дисциплинами сразу. Основной чертой местности является её «особость» в чистом виде. Именно благодаря этой черте своего предмета изучения, краеведения обладало сильным эстетическим уклоном, пыталось выразить уникальность местностей и территорий. Вероятно по той же причине оно открыто интерпретации со стороны современных художественных практик.

Таким образом, особенность краеведческого движения состояло не столько в научности их методов, сколько в со-существовании как научности так и субъективности в исследовании.

Тему субъективности в краеведении помогает раскрыть сравнение между ранним краеведением и его послевоенным продолжением. Сталинская культурная и национальная политика, принудительная депортация и форсирорванная индустриализация сельского хозяйства привели к исчезновению местных практик и связанных с ними различий материальной культуры.

Соответственно траектория субъектификации в краеведении, которое хотя формально и осталось изучением регионов, изменила своё направление. Центробежное краеведение 20х годов превратилось всего лишь в младшего брата общероссийской исторической науки. Практика краеведения потеряла автономию и превратилась в изучение протекания в данной местности выявленных историками общероссийских процессов. Т.е. направление субъектификации стало центростремительным. Сегодняшнее школьное краеведение часто становится для учеников набором фактов связующих их город или местность с великими личностями, такими как Пётр I, Екатерина Великая или с Великой Отечественной войной. Раннее же краеведение уделяло внимание скорее малому, чем великому. Вероятно благодаря этому вектору внимания на малое, краеведение 20х годов было лишено националистических интонаций.

С одной стороны понятие местности предполагало её уникальность, но с другой, сама эта уникальность должна быть выкристаллизована через изучение местной природы, истории, экологии. То есть в краеведческом методе, познавательная практика ведёт к осознанию взаимопроизводства общественной и природной субъективности.

Экология

Это подводит нас к экологической проблематике, то есть к вопросам отношения между элементами природы, включая человека. Экологическую проблематику можно так же обозначить как своеобразный «перспективизм»: если человеческие отношения понимаются экологией как часть действия природных сил, то и природные отношения могут пониматься как своеобразный природный социум.

Как я уже пытался показать с точки зрения краеведения, с его многосторонней концепцией места, проблема экологии не может быть понята узко, только как загрязнение окружающей среды. Если экология есть по сути изучение отношений, то экологический кризис – это кризис отношений. В качестве примера можем взять интенсивную индустриализацию сельского хозяйства, которая привела в исторической перспективе к сокращению экологических связей на уровне ландшафта, к сокращению качественного разнообразия практик как людей так и животных и растений. В той же перспективе можно рассматривать многие примеры загрязнение окружающей среды: происходит перенасыщение системы определённым элементом, ведущее к стагнации. Масс-медиа, так же являются примером экологического кризиса: сложность политических проблем оказывается редуцированной до конфликтующих точек зрения отдельных персонажей, а конфликтные отношения объясняются бинарными схемами противостояния из программ новостей.

Таким образом, экологические кризисы представляются в своей типической форме как «редукция и деградация сети отношений между субъективностью (особостью) и её внешней средой, будь то социальная, животная, вегетативная или Космическая среда.»vi В результате, отношения к инаковости инфантилизируются или приобретают враждебный характер.

Проблема сингуляризации, обособления, в наше (пост-)глобальное время, часто приводит к откату к националистической субъективности, особенностью которой является позиционирование внутреннего как изначальной субстанции, а граница проводиться лишь для демаркации сущностных различий. Что интересно в случае краеведения, субъективность местности, т.е. «внутреннее» образуется на пересечении различных компонентов (природных, исторических, культурных, географических), каждый из которых относительно автономен по отношению к другому или даже находиться в конфликтных отношениях.

Такие примеры как Чернобыль, Фукушима, раковые заболевания, СПИД хорошо отражают пределы технических возможностей человека, что косвенно свидетельствует о несостоятельности попыток глобальных технократических решений экологических проблем. Раз за разом, мы наблюдали провал попыток установить глобальный экологический консенсус: Киото, Копенгаген, Париж... А президенты России и США вообще отрицают реальность глобального изменения климата... Как представляется, «глобальное» скорее маскирует экологическую реальность за призывами к капиталистическому консенсусу. Несмотря на то что экология является глобальной системой отношений, глобальность проявляется только в локальных эффектах. То есть экологическая реальность всегда территориализованна. Исходя из этой предпосылки, наследие краеведения, как аналога западной экологической этнографии, кажется особенно интересным.

В заключении я бы хотел немного рассказать о развитии темы краеведения в Дивногорском проекте 2017 года. Предыдущий проект, на мой взгляд, делал акцент на механизме сингуляризации ландшафта, пытался описать особые формы сосуществования природного и человеческого социума. Проект этого года понимает уникальность территории не только с точки зрения эстетического само-поиесиса, но и сточки зрения сим-поиесиса – значимости внешних и привнесённых элементов. С точки зрения сим-пойесиса каждый кому-то спутник. Само это слово говорит о том, что самое близкое и знакомое: картошка, блюда нашей кухни, хорошо узнаваемые образы являются таковыми не по причине их родства нам. Путь вещей и явлений несоизмеримо дольше пути отдельного человека или даже конкретного общества; поэтому мы спутники вещей, а не хозяева. В проектах участников, границы между Гермнией и Россией, ФРГ прошлого и Германией настоящего, Румынией, Украиной и хутором Дивногорье понимаются как порог, переступая через который происходит обновления качеств путников, а вместе с тем обновляются качества мест.

Михаил Лылов,
Художник, куратор проекта.

i «Параллели по диагонали», ред. Лылов М.В. Дивногорье: 2017. Ст. 195.
ii Ibid. Ст. 11.
iii Ibid. Ст. 16.
iv Ibid. Ст. 51.
v Ibid. Ст. 32.
vi Гваттари Ф. «Три Экологии».